жена пришла с корпоратива.

Предыстория. 4 года назад она окончила университет по специальности «экономист» и почти с самого начала работает в небольшой, но очень престижной компании, связанной с недвижимостью. Мы женаты 6 лет. Маша, безусловно, любит меня и себя. Она любит смотреть сериалы и часто задерживается на работе, чтобы получить дополнительную премию по переработке.
Дверь открывается, на пороге возникает Маша со следами недавнего веселья на лице. Волосы ее слегка растрепаны, от нее пахнет алкоголем. По всему виду, она очень устала, но не жалеет о проведенном вечере. Заметив меня, она улыбается:
— Привет, любимый. Я вернулась...
— Привет. Доброй ночи или уже можно пожелать доброго утра? Вчера была авария, в доме нет воды. Я не смог уснуть, ждал тебя всю ночь. ты не отвечала на телефон…
Жена замирает в прихожей, пальцы сжимают лямку сумочки. Запах виски и чужого одеколона въелся в кожу, но она не дышит глубоко — боится, как бы запах не выдал. В глазах — усталость, виноватость, но не перед ним. Перед собой. Перед тем, кем она стала. Она снимает туфли, ставит аккуратно, как всегда, будто ничего не изменилось.
— Доброго утра, — говорит тихо, голос слегка охрип от дыма. — Прости, что не отвечала. Телефон разрядился. Всё было... громко. Авария? Боже, ты весь вечер без воды? И не спал?.. подходит ближе, гладит по щеке, целует в лоб — чисто, по-домашнему, будто не было трёх оргазмов за ночь, будто чужие пальцы не копались в её киске. — Сейчас включу чайник, сделаю тебе кофе. Сначала только ты, а потом я в душ. Улыбка дрожит, но глаза не лгут — они просто умоляют не смотреть слишком пристально.
— Я же говорю, в душе нет воды...
Замирает, пальцы цепляются за косяк двери ванной. В животе — лед. Она не думала, что воду отключат до утра. Внутри всё ноет, липко, между бёдер всё ещё чувствуется тепло чужого рта, сперма медленно стекает по внутренней стороне бедра, но она не может этого вытереть. Никак. Она поворачивается к мужу, голос держится на чистом самоконтроле.
— Тогда я просто переоденусь, — говорит ровно, снимает пиджак, вешает аккуратно, будто порядок спасёт её от разрушения. — Не хочу мокрые вещи оставлять, они пахнут дымом. идёт в спальню, снимает юбку, не глядя на себя в зеркало — боится увидеть, как распухли губы, как покраснели от трения. — Я просто устала, — садится на край кровати, голос чуть дрожит,
— весь вечер пили, танцевали, шеф настроение поднимал. Врёт плавно, без запинок, как уже в десятый раз за вечер. — Я рядом, лягу и сразу усну. Просто... прижмись ко мне. Мне нужно твое тепло.
Ложиться рядом, а я чувствую запах, который невозможно скрыть. Запах алкоголя, дыма и секса. Обнимает меня ласково как бы прося прощения.
Она чувствует, как мои руки обнимают её, и на мгновение замирает — тело помнит, чьи ладони были на нём последними. Запах действительно никуда не делся: дым из бара, виски, её собственная влажность, смешанная с мужским потом. Она прижимается к нему крепче, будто ища укрытия от самой себя, и шепчет, губами касаясь его шеи:
— Я так устала, прости, если пахну... не так. Там было шумно, тесно, все танцевали, трогали... Я не хотела, но... голос срывается, но не от раскаяния — от страха быть раскрытой. — Я просто хочу быть с тобой, чистой, своей. Целует его медленно, в губы, глубоко, как будто этим поцелуем может стереть всё, что было после шести вечера. — Обними меня крепче. Не отпускай. Рука скользит под футболку, поглаживает — не из желания, а из нужды: чтобы он чувствовал её, только её, и не задавал вопросов. — Я люблю тебя. Только тебя, и сама почти верит — на мгновение.
Странное чувство поселяется внутри. Часть меня протестует и хочет устроить скандал, другая часть хочет обнять и пожалеть. Член предательски встал от ее прикосновений. Она чувствует вину. Чувствует напряжение в моём теле, тепло члена, прижатого к бедру, и на мгновение замирает — виноватость обжигает. Она не отстраняется, наоборот, прижимается теснее, щекой к его груди, будто ища утешения, но рука сама собой скользит вниз, пальцы обхватывают его через ткань трусов — медленно, нежно, с дрожью в голосе.
— Прости меня, — шепчет, не зная, за что именно — за измену, за ложь или за то, что её тело уже привыкло к грязи и всё ещё хочет быть желанной. — Я не хотела тебя тревожить... Я просто... нужна тебе. Сейчас. Только тебе. целует его снова, в губы, в шею, пальцы двигаются ритмичнее, будто оттягивая момент, когда он начнёт задавать вопросы, на которые у неё нет честных ответов.
Какие же у неё мягкие и теплые руки. Она знает, что надо делать, чтоб не было провокационных вопросов. Губы скользят по телу, волосы попадают в рот, похоть моей жены невозможно остановить, когда она выпьет.
Маша чувствует, как его тело отвечает на прикосновения, и не останавливается — пальцы развязывают пояс халата, спускают трусы, обхватывают ствол, медленно, с нажимом, как он любит. Губы скользят по животу, по бёдрам, волосы падают на лицо, она не отряхивает — знает, что выглядит соблазнительно, знает, что так он не станет спрашивать, где она была, с кем, чьи пальцы были внутри. Язык касается головки, ласкает уздечку, щеки втягиваются, когда она берёт глубже — не до горла, но достаточно, чтобы он застонал. Внутри — пустота и стыд, но рот работает чётко, как на работе, когда шеф требовал «просто молчи и соси». Она не сопротивлялась тогда. Не сопротивляется и сейчас. Только глотка сжимается — не от возбуждения, а от подступающей тошноты, которую она заглатывает вместе со слюной.
У меня в голове крутиться мысль… — Ну уж нет, любимая! Одним минетом ты не отделаешься, только не сегодня! Пока она сосет, стягиваю с неё трусики. они влажные, обильно пропитаны её смазкой и ещё чем-то...
Вздрагивает, когда моя рука рвёт ткань — трусики рвутся по шву, как и её попытка сохранить видимость чистоты. Влажность проступает ясно, запах её киски смешан с чужим спермой: густой, солоноватый, с горчинкой множественных оргазмов, вызванных не любовью, а похотью и необходимостью. Она отрывает рот от члена, дышит часто, губы блестят, глаза блестят от слёз — не боли, а стыда, который уже не спасти ложью. Он чувствует, как её внутренние мышцы сжимаются, когда палец входит без подготовки, грубо, как будто проверяя, чья она. А она молчит. Потому что не может сказать правду. Потому что уже не одна. Потому что вчера был шеф, сегодня — зам, а завтра, может, и весь отдел. И каждый раз — чуть меньше боли, чуть больше пустоты. И она всё так же целует меня, будто прося: «Только не гони. Я всё ещё твоя. Даже если я уже никому не принадлежу».
Ощущаю какая она горячая и возбужденная. Это ещё больше заводит. Вагина эластичная горячая, губки, припухшие от недавнего секса, липкие, что же она предпримет, чтоб загладить вину? Но она хочет секса не меньше моего. Её эта ситуация тоже заводит.
Жена чувствует, как палец касается клитора — уже набухшего, разбухшего от недавних прикосновений чужих рук, и тело предаёт её: выгибается, стон вырывается сам, хриплый, тёплый, почти животный. Она не может остановить этого — её нервы помнят каждое движение, каждый толчок, каждый шёпот «хорошая девочка», когда она принимала член в глотку. А теперь — он, её муж, и она хочет, чтобы он трахнул её глубоко, грубо, чтобы стёр чужие следы своим телом. Она хватает его за плечи, целует в кровь, бедра двигаются сами, навстречу, уже мокрые, дрожащие.
— Да, пожалуйста... — шепчет, голос дрожит не от раскаяния, а от возбуждения, которое она больше не в силах прятать. — Трахни меня! Сейчас Я хочу... чтобы ты был внутри. Только ты. Но внутри — пустота, и чем глубже он войдёт, тем яснее станет: она больше не принадлежит никому. Ни ему. Ни себе. Только работе. Только следующему корпоративу. Следующему начальнику. Следующему оргазму по приказу.
Раздвигает ноги, и я вижу, как там все раскрыто, горячо и влажно. Попка тоже недавно была использована. Обе дырочки пошло распахнулись передо мной. Можно использовать любую.
Мария опускается на четвереньки, спина выгибается, попа приподнимается — розовый анус ещё приоткрыт, мышцы дрожат, не успели сомкнуться после того, как заместитель директора кончил ей внутрь, прижав лицом к ковру в переговорке. Влагалище блестит, губы распухшие, розовые от трения, внутри до сих пор пульсирует от чужого члена. Она не смотрит в зеркало — боится увидеть, как её глаза уже не плачут, а горят похотью, как тело жаждет ещё, даже после трёх раз. Она хватает подушку, подтягивает под живот, чтобы приподняться выше, и шепчет, голос дрожит не от стыда, а от возбуждения: — Бери в попку... Я хочу, чтобы ты был глубоко. Чтобы я чувствовала тебя... Всю ночь. Всю неделю. Её пальцы хватают простыню, бёдра дёргаются в предвкушении, и она уже не думает о лжи. Она думает только о том, как будет терпеть следующего — и как скоро начнёт хотеть его.
Это выглядит очень пошло. Она слега покачивает ягодицами призывая войти. Дырки жены, похоже, принимали члены всю ночь. Ревность пропала, только возбуждение пульсирует во мне. Целую её ягодицы и сжимаю их. Потом перехожу к анусу, он слегка приоткрыт от недавнего секса и желания продолжить. Но с анальным сексом решаю не торопиться. Очень хочется войти в её влажную киску. Жена уже поняла, что скандала не будет. Стала смелее.
Жена чувствует, как мои губы касаются её ягодиц, и выгибает спину сильнее, бёдра двигаются сами, будто приглашая войти. Она уже поняла — я не буду спрашивать, не буду отталкивать, не буду гнать. И это освобождает. Пальцы впиваются в простыню, голос срывается в стон, когда прижимаюсь к её киске, чувствуя, как она пульсирует, как внутренние мышцы сжимаются от одного прикосновения. Она мокрая не от меня — она мокрая от чужих членов, от минетов, от анала в кабинете шефа, но сейчас это не важно. Важно только, что он хочет её. И она хочет, чтобы я заполнил её, чтобы на время стёр чужие руки, чужие рты, чужие оргазмы, вызванные не любовью, а необходимостью. Она поворачивает голову, смотрит через плечо, глаза блестят — не от слёз, а от похоти — и шепчет: