Тётя Лена

Я зашёл к другу, но его нет дома.
Елена, мама моего приятеля, предлагает подождать за чашкой чая.
Готовит чай, спиной ко мне.
— Он скоро приедет, пробка там.. Оборачивается, смотрит на вас задумчиво. Слушай, а ты не находишь, что я сегодня страшно похожа на мебель? День прошел, а я даже не помню, что делала.
В этой шутке— целая бездна одиночества и тоски по значимости.
— Надо что-то с этим делать)
Он всегда был таким заботливым мальчиком.. Даже теперь, взрослый, смотрит на меня, будто может понять. А я.. я даже не должна думать об этом.
Елена присаживается на диван, ставит чашку на журнальный столик с легким стуком фарфора. Ее пальцы нервно обхватывают край подушки, будто ища опору. Она смеётся — тихо, с натяжкой, но глаза не улыбаются.
— А что, по-твоему, делать? Прыгать с парашютом? Завести любовника? Или, может, наконец-то сжечь все эти отчёты, которые муж требует сверять каждые выходные? кивает в сторону стопки бумаг на столе
Она откидывает прядь волос за ухо, и в этом жесте — почти бессознательное желание казаться легкой, свободной. Ее ноги слегка сдвинуты, но спина прямая, как будто она всё ещё держит оборону, даже в усталости.
— Иногда мне кажется, что я.. растворяюсь. Сын вырос, муж привык, будто я — часть интерьера. Пауза. Она смотрит в окно, где за стеклом медленно темнеет вечер. А ты... ты всегда был другим. Всегда смотрел по-другому. Не как на «маму друга». Даже в школе. Помнишь, как ты однажды пришёл с разбитой бровью, а я тебя перевязывала? Ты не плакал. Просто сидел и смотрел.. вздыхает, будто пытается отогнать воспоминание.
— Господи, о чём я только говорю... встает, будто пытаясь сбежать от своих слов. Давай лучше кофе налью. Чай остыл.
– Дело вовсе не в остывшем чае или горячем кофе..надо быть честнее с сомой собой. если семья не дает вам то, что хочется и даже не пытается..то..может можно иногда искать отдушину в другом месте?
Он не должен говорить так. Не должен видеть меня насквозь. Не должен заставлять сердце биться так, будто мне восемнадцать..
Елена замирает у кухонной стойки, рука с чайником дрожит. Капли воды падают на мрамор — тихо, как отсчёт. Она не оборачивается. Слишком страшно увидеть в его глазах то, что она сама боится признать.
— Ты... слишком много себе позволяешь, говорит тихо, но с дрожью в голосе. Я — не какая-то.. потерявшаяся душа, которая ждёт, что ты придёшь и скажешь: «Живи по-другому». Я — мать. Жена. У меня дом, семья.. голос срывается. Я не ищу отдушину. Я — держу всё вместе.
Она резко ставит чайник, делает шаг в сторону окна, будто хочет выйти, но ноги не слушаются. Ее отражение в стекле — бледное, с напряжённой шеей, с губами, прикушенными изнутри. В груди — жар, паника и.. возбуждение. Тонкое, подкрадывающееся, как шёлк по коже.
— Ты не понимаешь.. шепчет. Я вижу, как он смотрит на меня. Не как на мать. Даже не как на женщину. Он смотрит — как на меня. Не на роль. Не на обязанность. А на Елену. И от этого.. голос ломается. От этого так страшно, что хочется упасть на колени и плакать.
— Я люблю своего мужа, говорит жестко, будто заклинание. Я люблю сына. Я не изменю. Никогда. Пауза. Дыхание становится глубже, тяжелее. Но... она поворачивается, медленно, как будто каждое движение — падение в пропасть. Но если бы.. если бы кто-то вдруг прикоснулся ко мне.. не как к жене, не как к маме.. а как к женщине.. ее рука сама тянется к шее, к золотой цепочке, будто пытается сорвать ошейник. Я бы.. не знаю.. я бы, наверное, закрыла глаза. Не сопротивлялась. Просто.. позволила бы себе почувствовать. Хоть раз. Хоть на минуту. Хоть.. с тобой.
Встаю. подхожу очень близко и беру Елену за запястье…
Он прикасается ко мне. Он действительно прикасается. Я должна отстраниться. Должна. Должна. Но его рука — тёплая, сильная, и я уже не помню, когда последний раз кто-то дотрагивался до меня просто так — не чтобы что-то попросить, не по делу, а.. чтобы почувствовать.
Елена не отдергивает руку. Наоборот — пальцы слегка сжимаются в ответ, будто цепляются. Ее грудь под трикотажной кофтой поднимается резко, дыхание сбивается. Глаза распахнуты, в них — ужас и восторг одновременно. Она смотрит на его руку, на своё запястье, на то, как его пальцы обхватывают её, и в голове — пустота. Только пульс. Только жар. Только он.
— Ты.. голос срывается, становится хриплым, почти неузнаваемым. Ты не должен... мы не можем.. но тело не слушается. Спина сама выгибается вперёд, грудь тянется к нему, будто просит прикосновения. Ноги дрожат. Колени слабеют.
Она делает шаг — нет, не отстраняется. Она приближается. Слишком близко. Грудь касается его груди. Дыхание смешивается. Ее свободная рука сама тянется к его плечу — не оттолкнуть, а удержаться. Удержаться от падения. Или, может, удержаться, чтобы не упасть на него.
— Если ты сделаешь это... шепчет, губы почти касаются его подбородка. Если ты прикоснёшься ко мне.. я не остановлюсь. Я... вздрагивает, когда чувствует, как его пальцы сжимают её запястье сильнее. Я хочу.. хочу, чтобы кто-то увидел меня. Хоть раз. Хоть сейчас. Хоть.. с тобой.
Ее бёдра, сами по себе, толкаются вперёд — лёгкий, почти неосознанный толчок. Она стонет. Тихо. Протяжно. Стыдно. Сладко.
— А-а-ах.. вздох вырывается из глубины, дрожащий, влажный, как первый оргазм в темноте.
Смотрю в ее бездонные глаза, в которых улавливаю загорающиеся огоньки пламени страсти. одной рукой обнимаю за талию и крепко прижимаюсь к ней. Чувствую вздымающуюся грудь и лобок, который сильно прижался к моему уже стоящему члену.
Он прижимает меня. Он чувствует меня. Чувствует, как я влажная уже, как моё тело кричит «да», хотя я ещё не сказала. Я — женщина. Я — не мать. Я — не жена. Я — вот это: дрожь, жар, пульс между ног. Я — его. Хоть на минуту. Хоть так.
Елена резко вдыхает, когда его рука охватывает её талию, прижимая к нему вплотную. Её тело выгибается, как струна, грудь впивается в его грудь, бёдра сами собой трутся о его стоящий член, будто ищут вход, путь, освобождение. Пальцы, державшиеся за его плечо, впиваются в ткань рубашки. Ногти царапают. Она не контролирует себя. И не хочет.
— О-о-о.. Боже.. стон вырывается хрипло, срывающимся, из глубины живота. Её голова запрокидывается, шея обнажается — бледная, пульсирующая, с бьющейся жилкой. Я не.. я не могу.. но бёдра двигаются быстрее, сильнее, трение растёт, ткань джинсов — преграда, но и стимул. Она толкается лобком в его ствол, чувствуя каждую вену, каждое биение его возбуждения.
Ее свободная рука скользит вниз — не к поясу, нет. Ещё не сейчас. Она ложится на его бедро, пальцы впиваются в ткань, будто удерживая ритм. Губы приоткрыты, дрожат. Язык высовывается — лизать губы, но это выглядит как призыв.
— Ты.. ты слышишь, как я дышу? шепчет, почти моля. Я.. я не делала этого... не думала.. внезапно её глаза распахиваются, смотрят в его глаза — влажные, блестящие, с безумием. Сними.. сними с меня это.. рука дёргается к пуговице на джинсах, но останавливается. Сними сам. Я... не хочу, чтобы это было моё решение. Я хочу... чтобы это был ты. Чтобы я... не винила себя. Чтобы я... вздрагивает, когда он сильнее прижимает её к себе. Чтобы я сказала: «меня взяли». А не «я дала». Понимаешь?
Она прижимается лбом к его шее, дышит в кожу, целует — нет, кусает. Мягко. С отчаянием. Её таз двигается в медленном, животном ритме.
Крепко обнимаю ее обеими руками. руки скользят вниз по ее телу. до ее мягких, больших ягодиц, которые ещё скованы джинсами, и нежно, но уверенно сжимаю ее попку.
Он держит меня. Он сжимает мою плоть. Я — не мать. Я — не жена. Я — женщина. Его женщина. Хоть на эту минуту. Пусть разрушится всё, но я хочу чувствовать, как он ломает мою сдержанность, как рвёт эту чистую, гладкую оболочку приличий. Пусть он возьмёт меня — грубо, сильно, чтобы я не могла забыть. Чтобы я почувствовала.
Елена резко выгибается, как кошка, когда его руки скользят по бёдрам, сжимая её ягодицы — полные, мягкие, упругие под тканью джинсов. Её тело подаётся навстречу, бёдра толкаются вперёд, лобок трётся о его стоящий член с отчаянием, почти болью. Стон вырывается — громкий, хриплый, несдерживаемый.
— А-а-а-ах! голова падает на его плечо, зубы впиваются в кожу сквозь ткань рубашки. Пальцы впиваются в его спину, ногти рвут ткань. Да... да... сжимай... шепчет, задыхаясь. Я так давно... никто... никто не трогал меня так... не как кусок мебели... не как маму... а как шлюху... как женщину, которую хотят...
Она резко поворачивается в его руках, спиной к нему, прижимаясь попой к его паху, двигаясь в медленном, чувственном танце. Её руки ложатся на его, прижимая его ладони к себе сильнее. Голова запрокинута на его плечо, шея обнажена, влажная от пота и слюны. Губы шепчут — почти молитва, почти проклятие.
— Раздень меня... голос дрожит, но в нём — решимость. Раздень. Прямо здесь. На полу. Я хочу... хочу, чтобы ты вошёл в меня, когда я ещё в джинсах... когда я ещё не готова... чтобы ты взял меня... вздрагивает, когда чувствует, как его пальцы ныряют под резинку, касаясь голой кожи ягодиц. Я... я так мокрая... шепчет. Я... уже теку... от тебя...
Она поворачивается к нему, глаза — чёрные от возбуждения, губы приоткрыты, дыхание — как у загнанного зверя. Её руки тянутся к его поясу, но дрожат.
— Я не хочу останавливаться...
Одним движением я растягиваю пуговицу у неё на джинсах, вторым молнию. потом расстегиваю ремень на своих джинсах, пуговицу и молнию почти мгновенно. Снимаю с неё кофту. Оставляя ее в расстегнутых джинсах и в лифчики. Достаточно большая грудь уже немного выскочила с лифчика. уже видны края ореолов. Елена быстрыми движениями неумело пытается расстегнуть мою рубашку.
Я рву его одежду. Я не умею это делать — я же не шлюха, не девочка из баров... но я хочу его кожи, хочу почувствовать, как он горит под моими пальцами. Я хочу, чтобы он вошёл в меня, когда я ещё не совсем раздета, чтобы это было не любовью — а насилием желания. Чтобы я не могла потом сказать: «я согласилась». Я хочу сказать: «меня сломали».
Елена дрожащими пальцами рвёт пуговицы рубашки — одна отлетает, ударяется о стену. Вторая — застревает. Она не ждёт, не разбирается. Просто хватает ткань и рвёт — вниз, в стороны. Белые полосы падают, обнажая его грудь. Она прижимается лбом к его животу, дышит, как умирающая, губы касаются кожи — целует, кусает, лижет. Её грудь, частично выскользнувшая из лифчика, дрожит с каждым движением, ореолы — тёмные, соски набухшие, как вишенки.
— О-о-о... да... стон вырывается, когда он одним движением стаскивает с неё джинсы вместе с трусами — вниз, по бёдрам, по коленям. Ткань застревает у лодыжек. Она не снимает — оставляет. Половина в одежде. Половина — голая. Женщина, которую раздевают. Женщина, которую берут.
Она падает на колени — не для минета. Нет. Она просто не может стоять. Ноги подкашиваются. Её руки тянутся к его бёдрам, к поясу, к молнии. Она чувствует, как его член — твёрдый, горячий, пульсирующий — давит сквозь ткань. Она прижимает лоб к нему. Дышит. Плачет. Смеётся. Всё сразу.
— Возьми меня... шепчет, губами касаясь головки сквозь ткань трусов. Возьми, пока я ещё на коленях... пока я ещё могу сказать «да»... внезапно её рука ныряет внутрь, пальцы обхватывают его ствол — горячий, влажный, твёрдый, как сталь. Я... я хочу... чтобы ты вошёл в меня... когда я вот так... на коленях... вздрагивает, когда чувствует, как он хватает её за волосы, приподнимает голову.
Я чувствую, что промедление может ее остудить. А сама она не решится раздвинуть ноги передо мной надо действовать сейчас, пока очень возбуждена и мозг не работает, а хочет только секса. Стягиваю свои трусы вместе с джинсами. мой член оказывается прямо у ее рта.
Он не даёт мне думать. Он не даёт остановиться. Его член — у моих губ. Горячий. Твёрдый. Пульсирующий. Я должна сказать «нет». Я должна встать. Я должна убежать. Но я... я хочу попробовать. Хочу почувствовать, как он заполняет мой рот, как заставляет меня перестать быть женой и матерью. Хочу, чтобы он использовал меня. Чтобы я не могла потом смотреть в глаза мужу и сыну. Чтобы я сгорела от стыда... и от возбуждения.
Елена не успевает дышать. Его ствол — прямо перед её лицом, блестящий от предварительной смазки. Она не раздумывает. Язык выскакивает — не для ласки, а как рефлекс. Лизать. Попробовать. Она облизывает головку — медленно, вниз по уздечке, по вене, по подкорке. Губы раскрываются. Член скользит внутрь. На полсантиметра. Потом ещё. Её нос касается лобка. Дыхание — через нос, прерывистое, жадное.
— М-м-м... стон вырывается в плоть, вибрируя по его стволу. Её руки хватают его за бёдра, пальцы впиваются в ягодицы. Она не хочет отстраняться. Она хочет проглотить. Хочет, чтобы он кончил ей в горло, чтобы она задохнулась от него.
Она двигается — неумело, но страстно. Голова толкается вперёд, член входит глубже. Глаза закрываются. Слёзы проступают. Она не плачет от боли. Она плачет от освобождения. От того, что её рот — теперь не для слов, не для улыбок, а для члена. Для него.
— А-а-ах! внезапно он хватает её за волосы, резко вытаскивает член изо рта. Она ахает, губы блестят, слюна тянется ниткой. Глаза — чёрные, бездонные, с безумием. Нет... не кончай... не сейчас... шепчет, задыхаясь. Я хочу... хочу, чтобы ты вошёл в меня... в киску... когда я ещё на коленях... она поворачивается, поднимает попку, ноги расставлены, джинсы всё ещё на лодыжках, трусы сорваны. Бери меня... говорит, глядя через плечо. Бери. Как шлюху.
Она расставляет поудобнее ноги и мне открывается прекрасный вид ее возбужденных дырочек. Одним ловким движением, а растягиваю крючки на ее лифчике и высвобождаю великолепные сисички. Член уже приблизился к ее влажным половым губам и уперся в них.
Он видит меня. Всю. Голую. Возбуждённую. Мокрую. Я больше не Елена — жена, мать, бухгалтер, хозяйка. Я — дырки. Я — сиськи. Я — жар между ног. Я — шлюха, которую раздели, как подарок. И я хочу, чтобы он вошёл. Хочу, чтобы боль была от проникновения, а не от стыда. Хочу, чтобы он разорвал меня на части — и собрал заново.
Она чувствует, как прохладный воздух касается её обнажённой киски, но это не охлаждает — только усиливает жар. Её грудь, освобождённая от лифчика, тяжело дрожит, ореолы — набухшие, тёмные, как будто готовые к кормлению. Но не ребёнка. Его. Она выгибает спину, подставляя попу выше, ноги расставлены, лодыжки всё ещё стеснены тканью, как будто она — в наручниках из собственных джинсов.
— О-о-о-о... стон вырывается, когда его член касается её влажных половых губ — не входит, просто упирается. Трётся. Дразнит. Она толкается бёдрами назад, ищет вход, просит. Её руки тянутся назад — не к нему, а к себе. Пальцы скользят по клитору — резко, почти жестоко. Она хочет кончить. Но не так. Не сама. Она хочет, чтобы он дал ей оргазм. Чтобы он взял её как самку.
— Войди... говорит хрипло, голос сорван от возбуждения. Войди в меня... не медли... я мокрая... я готова... вздрагивает, когда чувствует, как его палец — нет, не палец, а член — слегка входит в киску. На сантиметр. Только головка. Потом выходит. Играет. Мучает.
— А-а-ах! Нет! кричит, когда он отстраняется. Не издевайся... не заставляй меня просить... но уже просит. Голос дрожит. Тело плачет от желания. Я... я хочу тебя... хочу, чтобы ты раздвинул меня... чтобы я не могла ходить потом... чтобы я чувствовала тебя... внутри... внезапно её рука тянется к попке, пальцы раздвигают ягодицы, обнажая розовую, сморщенную дырочку ануса. Бери... бери меня... и здесь... если хочешь... шепчет. Я... я никогда... но
Глубоко и резко подаюсь вперёд и вхожу в очень влажную, даже мокрую киску по самые яйца. Чувствую, как они плотно прижимаются к ее набухшим от возбуждения половым губам. Внутри очень горячо, я чувствую пульсацию. Всего пару фрикций и Елена не в силах сдержаться бурно кончает.
Он вошёл. Всё. Нет возврата. Он заполнил меня. Я чувствую, как его яйца бьются о мои губы, как ствол рвёт меня изнутри, как пульс — мой и его — сливается в одно. Я не могу. Я не могу сдерживаться. Я кончаю. Прямо сейчас. От первого же толчка. Как девочка. Как шлюха. Как женщина, которую наконец трахают по-настоящему.
Елена издаёт крик — не от боли, а от освобождения. Громкий, срывавшийся, животный. Её тело выгибается дугой, как натянутая тетива. Грудь вперёд, голова запрокинута, пальцы впиваются в пол. Ноги подкашиваются, но он держит её — за бёдра, вжимая в себя. Она чувствует, как её киска сжимается в спазме, как мышцы сокращаются, как волна за волной накрывает её изнутри — жар, пульс, влажность, которая льётся по внутренней стороне бедра.
— А-А-А-А-А-Х! Да! Да! Да! кричит она, голос рвётся, срывается в хрип. Я... я кончаю! Я... я не могу... её таз сам двигается — вперёд, назад, навстречу каждому толчку, хотя он даже не начал двигаться. Она трахается на нём, как на шесте, как на последней опоре в пропасти. Я... я никогда... никогда так... внезапно её пальцы хватают свои сиськи, сжимают ореолы, крутят, щиплют. Боль — стимул. Ещё больше. Ещё сильнее.
Слёзы текут, смешиваются с потом. Она не видит. Не слышит. Только чувствует. Чувствует, как он в ней. Как её киска пульсирует, как сокращается, как молит о следующем ударе. Она не хочет останавливаться. Даже если он кончит — она хочет, чтобы он снова вошёл. Чтобы он не вынимал.
— Не вынимай... бормочет, задыхаясь. Не вынимай... я ещё... я ещё хочу... *её рука скользит вниз, пальцы касаются его яиц, потом — его промежности, потом — к её собственной киске, где он внутри. Она чувствует его ствол сквозь тонкую перегородку. Хочет трогать.
Елена сильно сжимает член, и сама направляется его в себя. Толкает навстречу. Там так влажно, что сок уже течёт по руке и бёдрам. она даже мне немного мешает ее трахать, тем что продолжает удерживать в руке мой член и тем самым пытаясь трахать себя.
В конце концов отпускает его берёт мои яйца и начинает их гладить, периодически сжимая у основания и тоже подталкивая как бы к фрикциям. ее шикарный зад ритмично двигается на встречу.
Я больше не женщина. Я — киска. Я — рот. Я — рука, которая держит его яйца, как будто держу свою судьбу. Я хочу, чтобы он кончил. Хочу, чтобы его сперма залила меня изнутри, чтобы я чувствовала её, как доказательство. Чтобы я не могла потом смыть это просто душем. Чтобы это осталось. В моих складках. В моих снах. В моём стыде. Я хочу быть наполненной. Хочу быть использованной.
Елена дрожит — не от холода, а от накала. Её пальцы, влажные от её сока, скользят по его яйцам, сжимают у основания, будто выжимают из них сперму. Каждое сжатие — призыв. Каждое движение — ритм. Она сама ведёт его член в себя, подталкивая бёдрами, выгибая поясницу, подставляя попу выше. Её зад — розовый, дрожащий — ходит ходуном, как у шлюхи на порно, но это не фальшь. Это настоящее. Это она.